***

А в это время в деревне Верхний погост Владимирской области возвращавшийся с охоты старик Матвеич провалился в узкую, не шире метра, яму с водой. К тому же одна нога застряла в чем-то, что задержало его падение, но сработало не хуже капкана. Его бок и рука оказались накрепко зафиксированными какими-то ветками. Он знал коварство таких ям, остающихся на месте упавших больших деревьев или выгоревшего торфа во время лесного пожара. Но сам так попался впервые.

Вот что значит не выспаться, а потом в азарте утиной охоты намотать кучу километров до дальнего болота! Решил срезать обратный путь и забрел непонятно куда… «Ну что, срезал», – ругал он себя, судорожно соображая, что делать. Обиднее всего было то, что охота оказалась на редкость удачной. «Вот так помру здесь, али зверь какой наскочет, и даже не похвастаюсь Григорьевичу-то», – с бессильной злостью думал он, чувствуя, как охлаждаются ноги и как мучительно начинают ныть колени, и так измученные его марш-броском. Он начал было кричать, но только быстро выстудил горло и сорвал голос. Впадая в отчаяние, он беззвучно ругался матом, плакал, бил свободной рукой по коричневой воде, сквозь которую видны были колышущиеся в воде силуэты злополучных уток, закрепленных на специальном поясе.
Попытки стащить висящее через плечо ружье успехом не увенчались, а рюкзак он и на суше снимал с трудом. Здесь же задачу неимоверно осложняла та ветка за его спиной, протаранившая рюкзак и рукав куртки и болезненно упирающаяся в бок. Она не давала ему даже повернуться. Через час, показавшийся ему бесконечным, Матвеич почувствовал, что начинает впадать в то вязкое равнодушное состояние, которое парализует волю, но облегчает боль. Утомленный бесполезной работой по поиску способов спасения своего неосторожного хозяина, мозг начал выдавать картины прошедшей жизни. Там было тепло, много солнца, а ноги – как же надежно они ему служили! Матвеич прикрыл глаза и задремал, уносясь сознанием туда, в очень далекий май…

Очнулся он от звука хрустнувшей ветки. Резко раскрыл глаза, осознал, где он и что с ним случилось, удивился, что уже темнеет, застонал было от тоскливого чувства скорой смерти. Но тут звук повторился. Он раздавался где-то сзади, и Матвеича охватил такой ужас, что он снова закричал. Крик этот, казалось, зарождался где-то в животе и рвался наружу всё нарастающей звуковой волной, рвущей и так сорванные связки, разрывающей грудь, гасившей остатки разума…

И вот тут, на самом пике страха и отчаяния, он услышал ответ. Женский голос, дрожащий и испуганный, спрашивал:

–Кто здесь? Вы где? Что случилось?

–Помогите! – из всех сил заорал Матвеич, запрокинув голову и вглядываясь в стену ближайших кустов, за облетевшими ветками которых, как ему показалось, мелькнуло что-то светло-голубое, как крыло сойки.

Это оказалась шапочка на голове невысокой девушки, которая, цепляясь рыжими волосами за кусты, пробиралась к нему.

–Осторожнее! – хрипло крикнул Матвеич. – За мной кто-то есть! Я слышал хруст.

Девушка, внимательно ощупывая ногой, куда наступить, подошла к яме и наклонилась над стариком. Потом внимательно вгляделась испуганными глазами в плотный подлесок за его спиной.

–Не видать никого, – наконец сказала она.

–Распугал я все зверье своими криками, – кивнул Матвеич. – Маринка! Ты, что ли? Так, слухай сюды… Ты это… попробуй ружье с меня снять. Я не смог… Оно, мож, и не намокло-то. Только там все в ветке запуталось…

Веткой оказалась макушка огромной упавшей берёзы, которая частично была в воде, частично на краю ямы. Кое-как девушке удалось пообламывать многочисленные тонкие побеги, и Матвеич получил хоть какую-то свободу движений. Он вытянул руку, опустил голову, и через полчаса совместных мучительных усилий и ружье, и большой, видавший виды рюкзак с разорванным боком уже лежали на траве рядом с ямой.

–Тут слышь, что за дело… Нога у меня там застряла. Зацепилась за что-то. А так бы я сам вылез… Думаешь, не вылез бы? И не из такого выбирались… А вот поди ж ты!

Маринка кивнула, обвела глазами вокруг, отыскала длинную ветку и обломала сучок так, что получилась рогатина. Очень медленно она опустила ее в яму и стала исследовать ловушку, в которую угодил старик.

–Что там? – спросил он.

–То ли корень, то ли ветка, – ответила Маринка и, с трудом развязав веревки на рюкзаке, вытащила завернутый в бумагу размокший бутерброд и протянула Матвеичу. Тот неловко взял его двумя руками, зажал в негнущихся пальцах и с аппетитом откусил от толстого кругляшка колбасы.

–Там нож в чехле, прям сверху должен быть. Да-да, вон тама… Нащупала? И фляжка на дне, во-во! Давай-кось ее сюды…

Маринка отыскала мятую алюминиевую фляжку, с усилием отвинтила крышку и протянула старику, который с жадностью приложился к остаткам самогонки. Потом вытащила из кожаного чехла широкий нож с черной рукояткой и прочным лезвием и, осторожно обойдя яму, принялась где ломать, где срезать многочисленные побеги берёзы, так некстати взявшей в плен старика. Попытки ее передвинуть ни к чему не привели. Работа была непростой, и когда он смог повернуться, насколько позволяла зажатая нога, уже почти совсем стемнело.

–Дай-кось ножик, – размяв затекшие пальцы, распорядился оживший после самогонки Матвеич.

Они осторожно присел в яме, нащупал петлю толстого корня.

–Не перережу, – понял он и начал разрезать толстую резину сапога. Когда он справился с этим, уже совсем стемнело. Но они привыкли к темноте, и последняя часть операции по спасению Матвеича прошла быстро. Берёза, которая так долго издевалась над своим пленником, не позволяя ему даже снять ружья, теперь сыграла роль того спасительного моста, по которому он выбрался из ловушки. Замерзший, с синими трясущимися губами, не чувствуя ног, одна из которых к тому же была только в мокрой портянке, смутно белеющей в темноте… С него лила вода, и с четырех прикрепленных за лапы к поясу уток тоже. Он только на воздухе почувствовал их тяжесть и с помощью девушки отстегнул пояс.

Прежде всего он закурил, благо, папиросы были в непромокаемом портсигаре, а запасной коробок спичек – плотно замотанным в полиэтиленовый пакет.

–Надо костер разжечь. Интересно, где мы? Я, кажись, заплутал маленько, – жадно затягиваясь, спросил Матвеич.

–Да здесь недалеко. Там Пустой овраг, а там уж и дорога, – махнула рукой Маринка.

–Ну надо же! Эт я, значит, кругаля дал…

–Дойдешь, Матвеич? Тебе б быстрее в тепло.

–Дойду, конечно! Правда, ног не чую. Ну, ничего, домой приду, сразу водкой оботру, и внутрь. Эх, печка у меня перетухла небось. Я же со сранья как закинул маленько, так и всё. Думал, здеся на разведку схожу и вернусь. А тут полный голяк. И такая меня охота разобрала до болота мотануть, глянуть, что как… А там их сила, уток тех! Ну, и увлекся маленько…

Был уже девятый час, когда они доплелись, наконец, до дома Матвеича. С облегчением скинув с плеч его рюкзак и снова избавив старика от пояса с добычей, Маринка оставила его с бутылкой водки, а сама бросилась растапливать печку.

Вскоре по дому прошла волна теплого воздуха, и Маринка засобиралась домой: мама уже наверняка волнуется. «Надеюсь, ОН уже напился и спит», – поморщившись от воспоминаний об отчиме, подумала она.

Несмотря на Маринкины возражения, Матвеич настоял, что выйдет ее проводить. Напялил валенки, зимнюю шапку и уже было собрался выйди следом, как его повело в сторону. Она помогла ему добраться до кровати и повернулась к выходу, когда он спросил:

–Слышь, а ты-то че там делала? Уж и грибов в лесу нету…

–Да так, за брусничным листом ходила, – соврала Маринка.

–Ты это… не того, не лазий по лесу одна-то… Там и звери всякие ходють. Я вот хруст слышал – ладно б лось, а то и вовсе медведь…

Наконец Маринка вышла на воздух. «Нет, Матвеич, это был не медведь. А мой отчим, который заметил, что я за ним следила… И еще не известно, кто опаснее», – поёжилась девушка, вспомнив полный жестокой насмешки взгляд, который он бросил на нее, прежде чем скрыться в лесу под дикий крик Матвеича.

«Если бы он не попал в ту яму, то, может, мое тело бы там потом нашли», – и Маринка, прислушиваясь, осторожно поднялась на крыльцо маминого дома.