***

Сны эти, казалось, были всегда, даже когда мальчик еще не мог назвать то, что видит. Он просто начинал орать и мчался к маме под бок. Потом на ее расспросы он отвечал: «дядя, дядя!» и трясся от ужаса. Став постарше, он много раз рассказывал этот сон: и маме, и бабушке, и разным врачам. Его таки поставили на учет, и даже пару раз клали «понаблюдать», а в восемнадцать лет, когда сменился лечащий психиатр, было даже решено подключить курсы медикаментозного лечения. От таблеток сон и правда отступал, а если и приходил, то воспринимался словно через несколько пыльных стекол – тускло и отстраненно. И как будто не с ним.

Сон этот всегда начинался одинаково. Леонид видел огромный купол ярко-синего неба. Оно было такой чистейшей синевы, что сердце сжималось и хотелось плакать от счастья. В этом небе появлялась маленькая блестящая точка, которая невольно притягивала внимание. Под взглядом Леонида она увеличивалась, и в какой-то момент он с замиранием сердца различал белого голубя – он будто завис в небе, и его крылья были золотыми от солнца.

Картинка была такой невыносимо красивой, что душа радостно устремлялась туда, к этому голубю, в эту бездонную чашу неба. Потом Леонид сильно вздрагивал во сне – так сильно, что даже сам это осознавал. И дальше он уже смотрел на мир словно со стороны голубя. Он видел бескрайний зеленый простор, который стремительно приближался. Вот уже можно различить конусы елей, от ритмичного покачивания которых начинала кружиться голова. Падение всё ускорялось, ближе, ближе, и вот деревья словно раздвигались, и открывалась небольшая поляна. Он видел темно-серый квадрат с чернотой внутри, которая словно притягивала, парализуя остатки воли, окончательно лишая выбора. Эта предопределенность, неизбежность падения в тот колодец сводила с ума.

Но по-настоящему страшно становилось, когда он встречался глазами с человеком, стоящим возле колодца. Это был мужчина средних лет, в сапогах и брезентовом плаще. Запрокинув голову, он внимательно наблюдал за падением голубя. В его лице, несмотря на пронзительные глаза, не было ничего особенно отталкивающего, злодейского, но вот эта обыденная деловитость придавала ему что-то нечеловеческое.

Отвести взгляд Леонид не мог, и всё его существо охватывало такое бессильное отчаяние обреченности, что это было даже хуже, что смерть. Он знал, что страшный колодец всё ближе и неотменимее. В глазах мужчины он уже видел отражение белоснежных крыльев голубя, которое будто завешивало этот страшный немигающий взгляд. И вот тут сон внезапно заканчивался. Леонид просыпался от того, что его просто подбрасывало на кровати. И от своего вопля, конечно.